продаваться

Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать:

"Поглядите, какая у меня улыбка!" Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

- Хлеб да соль, братцы!

- Милости просим! - отвечал за всех Пантелей.

Незнакомец положил около костра то, что держал в руках - это была убитая дрохва, - и еще раз поздоровался.

Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

- Важная птица! Чем это ты ее? - спросил Дымов.

- Картечью... Дробью не достанешь, не подпустит... Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

- А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая не укусишь...

- Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече -пятнадцать верст!

Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

- Ты кто сам? - спросил его Дымов.

Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

- Я тебя спрашиваю: ты кто? - повторил Дымов.

- Я-то? - встрепенулся неизвестный. - Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

- Мы пасеку держим и свиней кормим.

- При отце живешь, али сам?

- Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

- Хорошее дело! - сказал Пантелей. - Жена ничего... Это бог благословил...

- Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, - засмеялся Кирюха. Чудак!